Человеческое искусство в мире науки

Лукреций излагает систему мира, как понимали эту систему лучшие умы его времени. (Возможно, что подобного рода компендиум, о котором в свое время мечтала Мариэтта Шагинян, можно было бы создать и сейчас. Однако я боюсь, что он был бы слишком примитивен или чересчур громоздок.) Но чувство целого, общая картина мира, которая так красиво сверкает со страниц поэмы, сопряженность каждой научной темы с жизнью – все это черты личного отношения автора к теме и, мне кажется, составляют ее важнейшее достоинство как художественного произведения.

О науке писал Гёте. Он оставил четырнадцать томов научных сочинений, не считая сорока пяти томов писем, а также дневников, очерков, таких, как «Поэзия и правда» и т. д. К. А. Тимирязев считал Гёте «единственным в истории человеческой мысли примером сочетания в одном человеке великого поэта, глубокого мыслителя и выдающегося ученого». Но Гёте находился в счастливых условиях начинающейся науки. Он сам признает, что время, когда он приступил к своим занятиям, было «темнее, чем это можно себе представить теперь». Именно в это время утверждали, например, что «медведи могли бы, если бы они некоторое время держались вертикально, стать людьми. Отважный Дидро даже решился на известные предложения произвести козлоногих фавнов.»

Конечно, в наши дни действовать, как Гёте и тем более лак Лукреций, уже никто не может: наука вышла из младенческих лет, даже от гения она требует всего времени и всех сил. Кроме того, она стала настолько специализированной, что главного качества для художественного произведения широты, обобщенности – одному человеку достигнуть почти невозможно.

Значит, на долю писателя остается дилетантство?

Нет! Во-первых, потому, что писатель может быть очень осведомлен в какой-нибудь области науки, пусть и ограниченной. Во-вторых, потому, что писатель – не дилетант в своей, в главной для художника области: в том, что и является основой искусства.

В начале нашего века Валерий Брюсов, человек, увлеченный наукой и сам много знавший, так писал о познании и об искусстве:

«Искусство есть постижение мира иными, не рассудочными путями. Искусство – то, что в других областях мы называем откровением. Создания искусства – это приотворенные двери в Вечность».

Но если искусство есть сверхнаука, то зачем же существует наука? Или только затем, чтобы помогать хозяйству? Цель важнейшая и обязательная, однако ни один ученый не согласится считать ее единственной. С другой стороны, так ли уж много сделало искусство в постижении природы, ее законов?

Ни гидравлика, ни энергетика, ни ботаника, ни астрономия ничем не поживились от Бетховена. Но разве нет моря в его симфониях, разве нет в них гроз, и цветов, и звезд? Да, несомненно, в них есть все, что было доступно познанию в его эпоху, но только почерпнутое не из внешнего, видимого всем мира вещей, а из внутреннего, скрытого от непосредственных всеобщих наблюдений, громадного и прекрасного внутреннего мира человечества.

Там, и только там, море, молнии, цветы и звезды обрели голоса радости или страха, горя или торжества. Оттуда силой гения были они подняты как музыка, сперва зазвучавшая только в мозгу творца. Потом она совершила переход во внешний, физический мир. Бычьи жилы, стальные проволоки, выдолбленное дерево, серебряные трубы – несложная вибраторная техника доэлектронной поры – воспроизвели ее в дрожании воздуха, окружающего всех. Так она стала доступной человечеству. Она звучит во всех ушах и объединяет людей в их общем самосознании.

Есть ли в ней объективное научное познание мира?

Есть, но в снятом виде. Существенная сторона ее – человеческое, и только человеческое.

типография офсетная печать а3

Для любознательных:
Луна и люди в душах поэзии
Раньше ученых считали чудаками
Отношение к ученым американских властителей
Чем прославился человек по имени Оппенгеймер
Ученый протест против создания водородной бомбы
Астрономия – одна из стрел науки
Как поживает человечество на Земле
Человек Земли Гагарин зачем-то сунунулся в космос