Раньше ученых считали чудаками

Таким образом дружина ученых и писателей, какого б рода они ни были, всегда впереди – во всех набегах просвещения, во всех приступах образованности.

А. С. Пушкин

Конверт был вскрыт в назначенный срок; там лежал чистый лист бумаги. Страшное подозрение в чудовищном обмане овладело всеми. Оно готово было превратиться в уверенность, когда «– Разрешите войти? – прогудел чей-то голос. И вдруг в освещенном квадрате двери появилась приземистая фигура. Этот голос! Эта непомерная ширина плеч! Мы дружно вскрикнули и повскакали с мест, когда перед нами – в нелепой детской соломенной шляпе с цветной ленточкой, в парусиновых башмаках, носки которых он при каждом шаге выворачивал в стороны, – вырос сам Челленджер. Он остановился на ярком свету. выпятил вперед свою роскошную ассирийскую бороду и устремил на нас дерзкий взгляд из-под полуопущенных век.»

И начались приключения, одно необычайнее другого. Уж с таким-то Челленджером и не могло быть иначе! Сколько знавали мы их в нашей юности – удивительных ученых, героев Жюля Верна, Уэллса, Конан-Дойля – людей, преданных науке, погруженных в свои опыты и размышления! Пожалуй, самым общим для них всех качеством была странность. Даже – парадоксальность. Они забывали об элементарном, путали жизненно важное, вели себя нелепо в ответственных обстоятельствах. Публика ждала от них аттракционов рассеянности.

Профессор (разворачивая перед слушателями сверток): – Странно. Это – завтрак. А где же препарат лягушки?

Очень давно в каком-то журнале я видел снимок человека с лампой в руках на лестнице, освещенной солнцем. Подпись сообщала, что часто Альберт Эйнштейн выходил провожать гостей с зажженной лампой даже днем. Хотя Эйнштейн и отличался некоторой рассеянностью, вероятнее всего, снимок был фальшивкой, однако он отвечал всеобщему когда-то представлению, что ученые – люди не от мира сего и поведение их непонятно.

Между тем непонятно было не их поведение, а непонятны были их занятия. Обыкновенные люди, погруженные в дела и тревоги повседневности, видели в науке нечто совершенно отделенное от жизни и посмеивались над чудаками, забывавшими всё ради реторт и фолиантов. Свою знаменитую Крунианскую лекцию в Лондонском королевском обществе Климент Аркадьевич Тимирязев начал так:

«Когда Гулливер в первый раз осматривал академию в Лагадо, ему прежде всего бросился в глаза человек сухопарого вида, сидевший уставив глаза на огурец, запаянный в стеклянном сосуде.

На вопрос Гулливера диковинный человек пояснил ему, что вот уже восемь лет, как он погружен в созерцание этого предмета в надежде разрешить задачу улавливания солнечных лучей и их дальнейшего применения. Для первого знакомства я должен откровенно признаться, что перед вами именно такой чудак. Более тридцати пяти лет провел я, уставившись если и не на зеленый огурец, закупоренный в стеклянную посудину, то на нечто вполне равнозначащее – на зеленый лист в стеклянной трубке, ломая себе голову над разрешением вопроса о запасании впрок солнечных лучей.»

Джонатан Свифт, сей великий гений злости всех веков и народов, вероятно, торжествовал, всаживая в свою коллекцию уродств человеческих еще одного разоблаченного кретина. Вот если бы увидел он, как ныне потомки осмеянного чудака продолжают те же занятия, окрыленные совсем уж «чудаческой» мечтой: нельзя ли, раскрыв тайну фотосинтеза, использовать принцип действия хлорофилла в промышленных установках и так запасать солнечную энергию с наибольшим коэффициентом полезного действия!

Время, когда ученые казались чудаками и монстрами, прошло. Новое отношение к ним возникало в разных странах по-разному. В Соединенных Штатах, например, один физик выразился об этом так:

«До войны нас считали за людей, далеких от мира сего. Но теперь на нас смотрят как на непререкаемые авторитеты во всех областях – от нейлоновых чулок до самых совершенных форм международной организации».

По-видимому, горечь этого высказывания происходит от сознания причин такой перемены: чудовищных бедствий, принесенных взрывами атомных бомб в Японии.

Да, после Хиросимы и Нагасаки даже обыватели увидели в ученых не чудаков, надевающих правый ботинок на левую ногу, а людей, с которыми следует считаться, – ведь они способны сразу убить десятки тысяч человек. Это чего-нибудь да стоит!

Цитированное высказывание ученого приведено в книге Р. Юнга «Ярче тысячи солнц», недавно вышедшей в русском переводе. Это одна из самых страшных книг, какие пришлось прочесть за последние годы. Там нет убийств, если не считать упоминания о Хиросиме и Нагасаки, там нет детективных ужасов, там нет трагической любви. Но там повествуется о вещах не менее мрачных.

Для любознательных:
Отношение к ученым американских властителей
Чем прославился человек по имени Оппенгеймер
Ученый протест против создания водородной бомбы
Астрономия – одна из стрел науки
Как поживает человечество на Земле
Человек Земли Гагарин зачем-то сунунулся в космос
Первый космонавт впервые в космическом полете
Зачем белка поедает миллиарды молекул
Разгадает ли ученый последовательность молекул